Как дети в блокаду учились выживать?
У каждого ребёнка, абсолютно у каждого на плече, на плече была сумочка. И в этой сумочке была бутылочка с водой и шоколадка. Трогать это было нельзя. Я очень любила спускаться в этот подвал, потому что понимать беду я не могла, но зато в подвале, там, знаешь, бомбоубежище, у нас были сделаны как качели для детей, и там нам читали сказки, рассказывали всё, и потом возвращали в свою обыкновенную жизнь. Электричества уже не было и это было, конечно, одна из больших проблем, потому что надо было керосина, тоже достать трудно, и однажды, когда бабушка заполняла банку для того, чтобы зажечь лампу, вот эта жидкость, которая была, не знаю как, она вспыхнула. И она вспыхнула прямо мне на лицо. Бабушка вовремя успела накинуть полотенце. Но я осталась без бровей, без ресниц и, значит, часть волос вот на этой части головы. Но это обошлось, то есть без трагедии.
Отмечали ли праздники?
Я никогда не забуду: к Новому году прилетел самолёт, пробрался в Ленинград и привезли для детей какао и яйца. И я себя запомнила на всю жизнь, сидящая за столом, ревущая, наверное, часа два, пока не пришла мама, потому что у меня стояло полстакана какао и лежало яйцо сваренное. Я это никогда не ела. И поэтому, значит, я не соглашалась это есть. Я сидела, ревела. Воспитатели вдвоем уговаривали меня попробовать. Нет. Значит, когда пришла мама, сказали, что ваша девочка ест, возьмите, пожалуйста, это заберите домой. Я и дома тоже это не ела.
Какая еда неожиданно стала самой вкусной?
Конечно, вопрос еды, он как-то вот у нас дома не стоял. То есть особенной еды не было, была мороженая картошка, да, там мама готовила. Зато однажды мама принесла мясо и сказала, что это конина. Что такое конина, я не могла понять, но мама объяснила, что что партизанский отряд шел, и они попали под бомбежку. И коней, убитых коней, мясо распределили в семьи, где есть дети. Мама сделала котлеты. Я помню, это были такие вкусные котлеты. Ну, такие вкусные. Я потом долго плакала и говорила, ну, когда же еще коней заберут, когда же будут котлеты.
Как ребёнок видел разрушенный город?
Город вечером становился, знаете, как замерзший такой. Когда мы шли куда-нибудь вечером на улицу, когда не было еще бомбежки, предположим, то мне казалось, что я в каком-то царстве необыкновенном. Знаете, как угольные дома, в те дома, в которые бомбы попали, то горела вот эта отлетала лицевая сторона, стена дома, а там, как в кукольном домике, ещё где-то болтались абажуры, где-то стояли какие-то части мебели. Это было интересно, но нет понятия того, что это трагедия, потому что ум к этому ещё не прикоснулся.
Какое воспоминание тех лет самое яркое?
Удивительное отношение людей, удивительное. В 1942 году, самый голодный год, конец 1941-1942 года, вдруг у нас на шкафу появились бутылочки с молоком. Это было удивительно. Как раз привезли мою сестру, и мы вдвоём думали, как бы нам залезть туда и как бы нам достать эти бутылочки с молоком. Мы понимали, что это бутылочки с молоком. И только потом я узнала, что напротив в комнате у женщины родился ребёнок, он умер, и она, пока было у неё молоко, она сцеживала. Потом, я умудрилась где-то подвернуть ногу. И вот, значит, вся квартира занималась моей ногой. Значит, кто прикладывал, значит, там мне какие-то эти, ну, пришлёпки, чтобы это было хорошо. Кто, значит, там мазал чем-то, потому что, где-то аптеки же не работали, в основном, то есть можно было вот так вот получить. Но таких вот событий, чтобы, знаете, вот грандиозные события произошли только однажды, когда, значит, как раз на побывку пришел, приехал двоюродный мой брат, и объявили воздушную тревогу. И мы, значит, все пошли в бомбоубежище. Ну он же как? Он же пришел, он из армии там воевал сколько-то. Зачем? А он сказал, что поспит на диване. И напротив дома попала бомба. У всех вылетели в нашем доме стекла, и была такая взрывная волна, что его вынесло из комнаты, двери выбило в соседнюю комнату. Он вылетел, к счастью, остался жив, но во всяком случае получил очень хорошую науку, что если говорят, надо идти в бомбоубежище, значит, надо идти в бомбоубежище.
Что было после прорыва блокады?
Когда прорвали блокаду, было объявлено, радио все время говорило круглосуточно, прорвали блокаду, вот тогда появилась возможность уже по весне на баржах вывозить после прорыва блокады. Это уже 43-й год после прорыва блокады. И, значит, маме предложили, значит, на работе, значит, вывезти меня и бабушку. Но бабушка к этому времени умерла, к сожалению. И, значит, меня. И причем, смотрите, как относились. Пришел сосед. Я как сейчас помню, пришел сосед из дома просто и стал просить маму, чтобы она взяла его маму с собой на баржу, потому что её никто не может сопровождать, она пожилой человек. И вот моя мама, имея меня, извините, меня никакую, совершенно такой, наверное, скелетик бродячий, вот, она взяла эту бабушку, и, значит, нас вывозили на баржу. Нас на барже везли, на верхней палубе, никого вниз никуда не спускали, потому что предупредили, что может быть. И когда шли две баржи впереди нас и наша следующая. И когда, значит, мы проходили, то начался обстрел. Самолеты фашистские налетели, и начался обстрел. И попали в первую баржу. Конечно, наша баржа остановилась. Значит, мама моя, значит, меня вот так в колени закрыла, чтобы ничего не видеть, потому что это жуткий крик, жуткий стон, это спасать надо всех, значит, все, кто более-менее на нашей барже был подвижный, возможно, там прыгнуть надо в воду же, вытаскивать все, и спасали тех, кто попали вот в первую баржу, и вот это вот жуткий вот крик, вот это все. Это было очень страшно, ужасно просто. Нас привезли на следующую станцию, где стояли железнодорожные составы. Там эти, как сейчас говорят, вагоны-телятники, от которых раньше перевозили скот. В этих вагонах были настелены матрасы. И вот сколько там вагон помещалось, человек на полу располагались люди столько и отправлялись. Приносили еду, естественно, потому что никто же готовить там не мог, и ничего. Да и вывезти было с собой нечего, потому что никто ничего не мог вывезти. Ну, у кого продуктов нет? Никаких не было еще летом. Как-то, знаете, было проще, потому что летом стали вот там, где были сады раньше, да, и где скверы были, там же мгновенно посадили капусту, посадили траву, посадили морковку для того, чтобы хоть чем-то можно было в Ленинграде еще что-то получить. Ну вот, меня прятали в подушке. Почему прятали? Потому что на каждой станции проходил осмотр врачами. И кто был слабый, и кто был там... Ну, я, наверное, внушала такой вид, знаете, скелетообразный, что, конечно, значит, мама боялась, что меня заберут. И нас садят с поезда. А мы ехали к её сестре в Сибирь. И поэтому, значит, вот она меня... И все в вагоне вот в этом знали, что как только идут, так сразу, значит, если мама куда-то отошла, значит, меня в подушку запихнуть, чтобы, значит, контроль меня не увидел и не нашёл. Ну и так мы приехали в Кемерово, в Сибирь. И самое интересное, я никогда не забываю, всегда смеюсь, что мы поехали в колхоз Лучшего. Вы представляете, такое название? Лучшего. Мы были единственные блокадники, которые были в этом колхозе. Колхоз был, вот как я уже, мне уже было 6 лет, и я уже видела и понимала и сравнивала. И там, значит, мужчин не было, там были пожилые люди, там были женщины, но был скот, было молоко, было всё. У моей тёти было пять человек детей, я приехала туда к ним шестая. Бабушки, значит, у них была корова, свиней не было, корова. Все работали, мама пошла в колхоз работать. И вот единственное, что был продналог, но я в этом мало что понимала, но я знаю, что они сдавали специально продукты, которые там не портятся для фронта специально, потому что, в общем, там и молоко было, и мед был. Ходили на пасеку медную. Я узнала, что такое пчелы, и что такое мед, и что такое пасека. Но...Я ничего не ела. Я в блокаду разучилась есть. И я ничего не ела. Вот я ходила по этому огороду и смотрела, брала помидоры, брала что-нибудь такое. Я пила молоко, ела картошку, хлеб. Всё. Всё, я остальное ничего не ела, потому что я это, я не пробовала.
Как сложилась ваша жизнь после войны?
А приехав уже в 45-м году, я год болела всеми болезнями, какие есть, потому что сибирский климат и ленинградский климат, это вообще... А потом, значит, я в 46-м пошла в школу. В 56-м закончила её, в 56-м, и я собиралась быть врачом. А директор, значит, прислала классного руководителя и сказала "Так, нечего, Тоня, идти на врача, у нас учителей нет. Пусть идёт в школу, значит, там у нас группа продлённого дня большая открыта, пусть начинает работать в группе продлённого дня". И я, значит, ну, я не могла слушаться директора, я очень уважала. Думаю, ну, ладно, может, потом стану я врачом. И я пришла работать в школу. Такая девчонка-девчонка с косичками, значит. И сразу поступила на следующий год в Герценовский на геофак. И уже на четвёртом курсе я уже вела географию в этой путинской школе. Ну, вот, значит. И, соответственно, свои классы выпускала. Вот выпустила два класса. И стала работать завучем достаточно быстро. Мне понравилось. Правда, я безумно уставала первый год. Я приходила, мне ничего не надо было. Тогда только появились телевизоры, купили телевизоры. Какой телевизор? Я добиралась до дивана, и всё, и всё, и всё, и всё. Ну, во всяком случае, ребята, которых я учила практически тогда 50 и 55 лет тому назад, они до сих пор звонят, до сих пор мы встречаемся, до сих пор мы собираемся, они приезжают обязательно. У меня один сын. Один сын, зато вот у меня внуки. Видите, здоровенные бугаи. Это мои внуки. Здоровенные. И внучка сейчас еще появилась. Четвертая. Так что родственников у нас много. Так и осталось много родственников. Очень много друзей, всех учителей. Все звонят. Все, все, все. Встречаемся.
Что вы чувствуете в День Победы?
Я радуюсь! Я радуюсь, что нет войны. И я очень переживаю сейчас. Мне так жалко всех, и не только там ливанцев, и совершенно просто тех, у которых сейчас война, и кто погибает. Очень жалко.
"Выживали как могли — и победили": блокадница Людмила Ивановна Ромашкина – о детстве, голоде и русском духе.
Материал подготовили Дария Захарова и Дмитрий Бутырин для Piter.tv
Видео: Piter.TV
Обсуждение ( 0 ) Посмотреть все